Когда-то давно я любила много разговаривать по телефону. Приходя из школы, я звонила своему лучшему другу. Мы могли болтать о чем угодно, сколько угодно. Беседа начиналась часов в десять вечера, когда уроки были сделаны, и могла продолжаться до самого утра, пока холодный, тягучий и густой кисель утреннего света не начинал заполнять мою тесную комнату, намекая что скоро вновь пора идти в школу. Растворяться в гомоне перемен (которые не книги а паузы между уроками); растворяться в степях учительских монологов; растворяться в хаотической флексоидной хохломе, которая кустилась из-под пера на последней странице. Чтобы вечером опять искать вдвоем одними губами ответ на вопрос, кто мы такие и что это за мир.
Нам нужны были ответы на все вопросы: мы спорили шепотом до хрипоты, давились от смеха в кулак, мечтательно восклицали чистыми ахами свежей юности... А еще мы могли подолгу молчать друг с другом о чем-то таком, что совершенно не требовало ни слов, ни образов. В такие минуты затяжной спаренный прыжок в темень и тишину времени и мысли превращался в самый богатый, самый искренний и самый головокружительный опыт. Но переживать эту речевую депривацию не было нашей задачей, это была просто оправа для тех картин, что рисовали наши воображения. Два витых провода, две разбитые розетки, пол, шум воздуха в трубке, треск статики и аккуратное покурчивание диска телефона. Чуть касаясь, еле цепляя, на пол-щелчка.
В такие моменты я часто думала — а что если существует некий одинокий телефонист, который сидит на какой-то далекой и неведомой АТС подле испещренного лампочками, верньерами и тумблерами шкафа? Не от скуки, но и без злого умысла он иногда подключается к ночным линиям, и слушает обрывки разговоров, представляя чужие жизни и окунаясь в людские внутренние миры. Безмолвный наблюдатель, конечно, существовал лишь в моем воображении, но каждый раз я снова и снова ловлю чей-то непонятный взгляд в толпе и думаю: ведь им бы мог быть ты.